ИЗ ЦИКЛА "ПЕТЕРБУРГСКИЕ СРОКИ"

Рукопись в электронном формате





Вот и снова воскресенье,
платки белые чисты.
И мне чудится спасенье
от валящейся беды –
неохватной, непонятной –
за напрягшейся спиной.
Гляну в небо долгим взглядом -
кто же? что же? Боже мой,
мой единственный, помилуй!
Всё мне чудится – вот-вот
верный ангел яснокрылый
нас к Фонтанке подведет.
Дом вблизи четверки конной,
и шаги мои легки.
Всё мне чудится наклонный
блеск изогнутой реки.

1994



Всё равно это славно –
независимо от
интонаций лукавых
совершить поворот,
вскинув голову к солнцу,
улыбнуться судьбе
и ни с кем не бороться
в торопливой толпе.
К остановке трамвайной
одиноко свернуть.
Листья бедные плавно
совершают свой путь
так раздельно – свободно.
А еще – не забыть.
А потом – что угодно.
И не буду я выть
на короткой аллее
перед входом во двор.
Всё равно я жалею,
что и грустен, и скор
разговор.

1994



Из цикла "Портреты"

Часы завожу, а они не идут.
Я их завожу – никуда не идут.
И я завожусь – я трясу свое время
и на пол швыряю застрявшее время –
в пружинках, колесиках и шестеренках
заело, запуталось – как провалилось,
как ты провалился в свой мир без меня
и ходишь там радостный и говорливый,
и грустной рукой прикрываешь лицо –
так хочется плакать, усталый-усталый,
идешь в своем доме, идешь к своей двери,
идешь и идешь, и садишься на стул,
и молча ложишься в глухую постель,
и нет меня рядом, и нет меня глупой,
что любит тебя, где затеряно время,
разбиты часы и валяются рядом
с диваном простертым, где скорчилась я.

1994



Прости, что я тебя люблю,
что я – не та, а та – другая,
что редко праздник выпадает,
что лето гибнет к октябрю.
Наш перекресток, два пути.
Поди узнай – какой опасен.
В кинжальном ветре Стенька Разин
швыряет, воет и свистит.

1995



Москва моя светлая, дай обниму!
С вокзала – твой воздух – родной. Вперебой:
– А знаешь? – Ну, как ты? – Бог весть почему.
– Домой! Наконец-то домой.

Москва моя светлая, столько любви,
что вся нелюбовь – не касается нас.
И кольца мои – это кольца твои.
А если заплачу, то только смеясь.

1997



Положив апельсины в карманы,
чтобы было не страшно в пути
ее мальчику, плакала мама,
точкой, тающей позади.
А я чищу ножом апельсины
и впиваюсь – быстрее, взахлеб –
я купила сама. Не чужбина,
но безлюдней, беспомощней троп –
не бывало. Опять убывает
старый год – всё плохое, прощай!
Будем счастливы. Это бывает.
Не ропща.

1997



1.

Никогда не поеду на море
Черное – в страны черных платков.
Ни о чем и ни с кем я не спорю,
Помня запах полынных песков.

Отвратителен мне черный юмор.
Перед картой беспомощен взгляд.
В парусиново-белых костюмах
отцы ели златой виноград.

1997



2.

Что ж? – или Понт, или Черное –
цвет переменчивых вод –
волны и небо, и горные
складки, морщины – живет
всё, терпеливо взирающе
на обладанья возню
злую. – Как жалко всех! Знаешь ли,
я тебя тоже люблю.

2004



Из цикла "Разговоры"

Переведите мне, что понесла
куда-то лошадь некоего рода.
Переведите – как летит стрела
пронзительно из лука сердцевода,
мальчишки, шутника. Переведи-
те взгляд свой осторожный на мгновенье.
– Куда? – О, на мгновенье! Впереди
струятся вечно-ласковые тени.
Переведите в точном переводе
с французского на мне понятный звук,
и на вопрос “Как вы себя несете?”
воскликну: “ С радостью!” - И – оглянусь вокруг.

1998



И не любовь уже – ничком
в подушку, спать – устало, долго.
Перегоревшим молоком
ушло, пропало – и без толка.

Шепнув “свободна” и вздохнув,
я дух перевожу, как стрелку
часов ручных, как сразу двух
зверей чрез реку – лайку с белкой.

Задача мирная. Любовь
уже ничье не носит имя.
А если снится слово “кровь”,
то лишь с подтекстами другими.

1998



Мужчина рожден для дела,
жена – для разных дел.
Ох, как я не хотела,
чтоб мимо ты глядел –
туда, где улетают
в предельные края,
где мысли – вместо рая,
где времени маяк
собакой ждет, покуда
ты лихо мчишься вдаль
Колумбом. Уж посуду
Я вымыла. Февраль.
И на снегу сверкает
скользучая змея.
И кто что открывает –
не знала б лучше я.

1998



Ненужная тревога вечерами
снует по дому в угол из угла.
Автопортретик в самодельной раме
свидетелем недужного “вчера”
мне обещает утреннюю радость.
Нубийской кошки легкое тепло
спит на коленях. Окнам Ленинграда
жить в петербургских стенах тяжело.
Ты желтый, нелюдимый, ты музейный –
как бы столица и как будто Рим,
Венеция, Париж ли... – Густо сеял
работник-царь. Корабликом летим
невесть куда средь пышных декораций.
О Господи, помилуй, дай сменить
тревогу эту и закрытых граций
в саду - всё Летнем - на простую нить,
что доведет до дома, где тревоге
нет времени и места, где гостям
любезна кухня. И в таком прологе
намек на счастье. Верно к новостям
паук в углу.

1998



Из цикла "Портреты"

Что-то плохо-плоховато,
и не радует зима,
и капель – такая гадость.
Радость – только от ума –
от игры значков и смыслов,
от того, что Силуэт
был живым, что книга вышла
важных полная помет.
Льются оперные звуки
в сердце певчее твое.
А назойливые муки –
аллергия – на житье.

1998



Мы встретились не поздно и не рано –
однажды в полдень, в половину дня.
Подсолнечник и выживший подранок
из зеркала взглянули на меня –
спокойную – как радужное небо
после ночной безудержной грозы.
Мне было страшно, я была нелепой.
Мы встретились, не глядя на часы.

1998



Я снова открываю дверь.
Так вкусен воздух – ненасытно.
Всё будет хорошо теперь.
И так легко, и очевидно:
жить – просто. Просто жить – как петь,
мимо базарных отношений
неся таинственную клеть
грудную – с эрами терпений.

1998



Болот исчадье – Петрополитана.
Не город – гордость. Красота оков.
Куда ты гнешь и гонишь неустанно,
сомкнув дома шеренгами веков?
За чопорной любезностью глухая
и безнадежно желтая стена.
И ангел неподвижно наблюдает,
как молча плачет женщина одна.
И что тут делать, кроме – до вокзала
в такси поспешном: “Поезд, увези!”
Когда-нибудь скажу: “Я там живала.
Красивый город. Господи, спаси.”

1998



На Мясницкую хочу – в тесноту,
где троллейбусы и люди снуют.
У окошка европейского жду,
мой Столешников, улыбку твою.
Ах ты Питер, ах ты бург, ах ты поль!
Ты надменный самолюб – копиист.
Увяжу я все узлы – и – домой!
Три вокзала, на метро. Чистый лист.

1998



Слои свой юродский период,
свой иродский, глядя кино
о том, что – как будто бы – было
вчера или очень давно –
не с нами – "О, мы поумнее,
получше!"
Лежащие в ряд
в роддоме, где хлоркою веет,
младенцы печально глядят.

1998



Из цикла "Разговоры"

Не зови меня на Мойку,
на Фонтанку – никогда.
Толмачи разложат бойко
все приметы по годам

жизни горькой, сладкой, всякой –
повторяя “жил”, “жила”.
А в моих руках – бумага,
а стихи – живей стола.

Дом музейный – утвержденье
смерти. Я ей не служу.
И в дома – без приглашенья,
без хозяев – не хожу.

1998



Слева дом итальянский, справа –
стиль модерна русского светит.
По осенним натруженным травам
я иду сиротливо. Ветер
умывает водой небесной
пожилую мою собаку
и меня, и весь мир окрестный
желтых питерских стен. Под знаком
корабля на приколе шпиля
не приморско мне, а промозгло.
Жили-были. Потом забыли.
Уезжаю. Вернусь не поздно –
погостить, побродить, полночи
говорить – вперебой со смехом.
Тьма усталая – сна короче.
И соскучусь – едва уехав.

1998




Яндекс.Метрика